Иван Шмелев. Лето Господне: Покров

2012-10-17

Иван Шмелев. Лето Господне: Покров Предлагаем Вашему вниманию  рассказ «Покров»  из книги известного русского писателя Ивана Шмелева «Лето Господне». Читателю открывается удивительный мир простого русского человека, вся жизнь которого освящена Святой Церковью и согрета теплой, по-детски простой и глубой верой.

Покров

Отец ходит с Горкиным по садику и разговаривает про яблоньки. Редко, когда он говорит не про “дела”, а про другое, веселое: а то все рощи да подряды, да сколько еще принанять народу, да “надо вот поехать”, да “не мешайся ты тут со своими пустяками”. И редко увидишь его дома. А тут, будто на гуляньи или когда ездил на богомолье с нами, – веселый, шутит, хлопает Горкина по спинке и радуется, какая антоновка-то нонче богатая. Горкин тоже рад, что отец душеньку отводит, яблочками занялся, и тоже хвалит антоновку: и червь не тронул, и цвет морозом не побило, а вон белый налив засох, от старости, пожалуй.

 

– Коль подсаживать, так уж онтоновку, Сергей Иваныч… – поокивает он ласково, – пяток бы еще корней, и яблока покупать не будем для моченья.

 

Я вспоминаю, что скоро радостное придет, “покров” какой-то, и будем мочить антоновку. “Покров”… – важный какой-то день, когда кончатся все “дела”, землю снежком покроет, и – “крышка тогда, шабаш… отмаялся, в деревню гулять поеду”, – говорил недавно Василь-Василич.

 

И все только и говорят: “вот подойдет “покров” – всему развяза”. Я спрашивал Горкина, почему – “развяза”. Говорит – “а вот, все дела развяжутся, вот и “покров”. И скорняк говорил намедни: “после “покрова” работу посвалю, всех на зиму покрою, тогда стану к вам приходить посидеть вечерок, почитать с Панкратычем про священное”. А еще отец говорил недавно:

 

– Хочу вот в Зоологическом саду публику удивить, чего никогда не видано… “ледяной дом” запустим с бенгальскими огнями… вот, после “покрова”, уж на досуге обдумаем.

 

Что за “ледяной дом”? И Горкин про дом не знает, – руками так, удивляется: “чудит папашенька… чего уж надумает – не знаю”. И я жду с нетерпением, когда же придет “покров”. Сколько же дней осталось?..

 

– А ты вот так считай – и ждать тебе будет веселей, а по дням скушно будет отсчитывать… – объясняет Горкин. – Так вот прикидывай… На той неделе, значит, огурчики посолим, на Иван-Постного, в самый канун посолим… а там и Воздвиженье, Крест Животворящий выносят… – капустку будем рубить, либо чуток попозже… а за ней, тут же на-скорях, и онтоновку мочить, под самый под “покров”. До “покрова” три радости те будет. А там и зубы на полку, зима… будем с тобой снег сгребать, лопаточку тебе вытешу, мой Михайлов День подойдет, уж у нас с тобой свои посиделки будут. Будем про святых мучеников вычитывать, запалим в мастерской чугунку сосновыми чурбаками. И всего у нас запасено будет, ухитимся потепле, а над нами Владычица, Покровом своим укроет… под Ее Покровом и живем. И скажет Господу: “Господи, вот и зима пришла, все нароботались, напаслись… благослови их. Господи, отдохнуть, лютую зиму перебыть, Покров Мой над ними будет”. Вот тебе и – Покров.

 

Так вот что это – Покров! Это – там, высоко, за звездами: там – Покров, всю землю покрывает, ограждает. Горкин и молитвы Покрову знает, говорит: “сама Пречистая на большой высоте стоит, с Крестителем Господним и твоим Ангелом – Иван-Богословом, и со ангельскими воинствами, и держит над всей землей великий Покров-омофор, и освящается небо и земля, и все церкви засветятся, и люди возвеселятся”.

 

А я – увижу? Нет: далеко, за звездами. А один святой человек видал, дадено ему было видеть и нам возвестить, – в старинном то граде было, – -чтобы не устрашались люди, а жили-радовались.

 

– Потому, милок, и не страшно нам ничего, под таким-то Покровом. Нам с тобой не будет ничего страшно: роботай-знай – и живи, не бойся, заступа у нас великая.

 

Теперь, ложась спать, я молюсь Богородице-Казанской, – темная у нас икона в детской. Молюсь и щурюсь… Вижу лучики – лучики лампадки, будто это на небе звездочки, и там, высоко, за звездами, – сверкающий омофор-Покров. И мне ничего не страшно.

 

Если бы увидать – там, высоко, за звездами?!.

 

Вот и канун Ивана-Постного, – “усекновение Главы Предтечи и Крестителя Господня”, – печальный день.

 

Завтра пост строгий: будем вкушать только грибной пирог, и грибной суп с подрумяненными ушками, и рисовые котлетки с грибной подливкой; а сладкого не будет, и круглого ничего не будет, “из уважения”: ни картошки, ни яблочка, ни арбуза, и даже нельзя орешков: напоминают “Главку”. Горкин говорит, что и огурчика лучше не вкушать, одно к одному уж пусть. Но огурчики длинные?.. Бывают и вовсе круглые, “кругляки”, а лучше совсем не надо. Потому, пожалуй, в канун огурцы и солят.

 

На нашем дворе всю неделю готовятся: парят кадки и кадочки, кипятят воду в чугунах, для заливки посола, что-бы отстоялась и простыла, режут укроп и хрен, остропахучий эстрагоник; готовят, для отборного засола, черносмородинный и дубовый лист, для крепкости и духа, – это веселая работа.

 

Выкатила кадушки скорнячиха; бараночник Муравлятников готовит целых четыре кадки; сапожник Сараев тоже большую кадку парит. А у нас – дым столбом, живое столпотворение. Как же можно: огурчика на целый год надо запасти, рабочего-то народу сколько! А рабочему человеку без огурчика уж никак нельзя: с огурчиком соленым и хлебца в охотку съешь, и поправиться когда нужно, опохмелиться, – первое средство для оттяжки. Кадки у нас высокие: Василь-Василич на цыпочках поднимается – заглянуть; только Антон Кудрявый заглядывает прямо. Кадки дымят, как трубы: в них наливают кипяток, бросают докрасна раскаленные вязки чугунных плашек, – и поднимается страшное шипенье, высокие клубы пара, как от костров. Накрывают рогожами и парят, чтобы выгнать застойный дух, плесени чтобы не было. Горкину приставляют лесенку, и он проверяет выпарку. Огурчики – дело строгое, требует чистоты.

 

Павел Ермолаич, огородник, пригнал огурца на семи возах: не огурец, а хрящ. Пробуют всем двором: сладкие, и хрустят, как сахар. Слышно, как сочно хряпают: хряп и щелк. Ешь, не жалко. Откусят – и запустят выше дома. Горкин распоряжается:

 

– На чистые рогожи отбирай, робята!.. Бабочки, отмывай покрепше!..

 

Свободные от работы плотники, бабы из наших бань, кухарка Марьюшка, горничная Маша, Василь-Василич, особенно веселый, – радостной работой заняты. Плотники одобряют крупные, желтяки. Такие и Горкин уважает, и Василь-Василич, и старичок-лавочник Юрцов: пеняют даже Пал-Ермоланчу, что желтяков нонче маловато. А я зеленые больше уважаю, с пупырками. Нет, говорят, как можно, настоящий огурчик – с семечками который, зрелый: куда сытней, хрипнешь – будто каша!

 

На розовых рогожах зеленые кучи огурца, пахнет зеленой свежестью. В долгом корыте моют. Корыто – не корыто, а долгая будто лодка с перевоза. В этом корыте будут рубить капусту. Ондрюшка, искусник, выбирает крупные желтяки, вываливает стамезкой “мясо”, манит меня идти за ним на погребицу, где темней, ставит в пустые огурцы огарки… – и что за чудесные фонарики! желто-зеленые, в разводах, – живые, сочные. Берет из песка свекольные бураки, выдалбливает стамезкой, зажигает огарочки… – и что за невиданный никогда огонь! малиново-лиловый, живой, густо-густой и… бархатный!.. – вижу живым доселе. Доселе вижу, из дали лет, кирпичные своды, в инее, черные крынки с молоком, меловые кресты, Горкиным намеленные повсюду, – в неизъяснимом свете живых огоньков, малиновых… слышу прелестный запах сырости, талого льда в твориле, крепкого хрена и укропа, огуречной, томящей свежести… – и слышу и вижу быль, такую покойную, родную, смоленную душою русской, хранимую святым Покровом.

 

А на солнце плещутся огурцы в корыте, весело так купаются. Ловкие бабьи руки отжимают, кидают в плоские круглые совки… – и валятся бойкие игрунки зеленые гулким и дробным стуком в жерла промытых кадок. Горкин стоит на лесенке, снимает картуз и крестится.

 

– Соль, робята!.. чисты ли руки-те?.. Бережно разводи в ведерке, отвешено у меня по фунтикам… не перекладь!..лей с Господом!..

 

Будто священное возглашает, в тишине. И что-то шепчет… какую же молитву? после, доверил мне, помню ее доселе, молитву эту – “над солию”: “сам благослови и соль сию и приложи ю в жертву радования…”

 

Молитву над огурцами. Теперь я знаю душу молитвы этой: это же – “хлеб насущный”: “благослови их, Господи, лютую зиму перебыть… Покров Мой над ними будет”. Благословение и Покров – над всем.

 

Кадки наполнены, укрыты; опущены в погреба, на лед. Горкин хрустит огурчиком. Ласково говорит:

 

– Дал бы Господь отведать. К Филиповкам доспеют, попостимся с тобой огурчиком, а там уж и Рождество Христово, рукой подать.

 

Наелись досыта огурцов, икают. Стоит во дворе огуречный дух, попахивает укропом, хреном. Смоленные огурцы спят в кадках – тихая “жертва радования”.

 

А вот и другая радость: капусту рубим!

 

После Воздвиженья принимаются парить кади под капусту. Горкин говорит – “огурчики дело важное, для скусу, а без капустки не проживешь, самая заправка наша, робочая”. Опять на дворе дымятся кадки, столбами пар. Новенькие щиты, для гнета, блестят на солнце смолистой елкой. Сечки отчищены до блеска. Народу – хоть отгоняй. Пришли все плотники: какая теперь работа, Покров на носу – домой! Пришли землекопы и конопатчики, штукатуры и маляры, каменщики и кровельщики, даже Денис с Москва-реки. Горкин не любит непорядков, серчает на Дениса – “а ты зачем? на портомойке кто за тебя остался… Никола-Угодник-батюшка?!.” Денис, молодой солдат, с сережкой в ухе, – все говорят – красавец! – всегда зубастый, за словом в карман не лезет, сегодня совсем тихий, будто даже застенчивый: в глаза не глядит, совсем овечка.

 

Горничная Маша, крестница Горкина, смеется: “капустки Денису зажелалось… пусть пожует, малость оттянет, может!” Все смеются, а Денис и не огрызнется, – как бывало. Мне его что-то жалко, я про него все знаю, наслушался. Денис выпивает с горя, что Маша выходит за конторщика… а потому Маша выходит за конторщика, что Денис пьяница… Что-то давно выходит, а все не выйдет, а в водополье – при нас это было с Горкиным – принесла Денису пирог с морковью, в украдочку, сунула без него и убежала: “это за пескарей ему”. Ничего не понять, чего такое. И все-то знают, для какой капусты пришел Денис.

 

– Я, Михал Панкратыч, буду за троих, дозвольте… а на портомойке Василь-Василич Ондрейку оставил без меня, дозволил… уж и вы дозвольте.

 

Совсем – овечка. Горкин трясет бородкой: ладно, оставайся, руби капусту. И Горкину нравится Денис: золотые руки, на все гожий, только вот пьяница. А потому пьяница, что..

 

– Их не поймешь… как журавль с цаплей сватаются, вприглядку!

 

Двадцать возов капусты, весь двор завален: бело-зеленая гора, рубить-не-перерубить. Василь-Василич заправляет одним корытом, другим – я с Горкиным. Корыта из толстых досок, огромные, десять сечек с каждого боку рубят, весело слушать туканье, – как пляшут. В том корыте серую капусту рубят, а в нашем – белую. Туда отбирают кочни позеленей, сдают зеленые листья с нашей, а в наше корыто кидают беленькую, “молочную”. Называют – “хозяйское корыто”. Я шепчу Горкину – “а им почему зеленую?”. Он ухмыляется на меня:

 

– Зна-ю, чего ты думаешь… Обиды тут нет, косатик. Ваша послаще будет, а мы покрепчей любим, с горчинкой, куда вкусней… и как заквасится, у ней и дух пронзей… самая знаменитая капуста наша, серячок-то.

 

Все надо по порядку. Сперва обсекают “сочень”, валят в корыто кочни, а самое “сердечко” в корыто не бросают, в артель идет. Когда ссекают – будто сочно распарывают что-то, совсем живое. Как наполнится полкорыта, Горкин крестится и велит:

 

– С Богом… зачинай, робятки!

 

Начинается сочное шипенье, будто по снегу рубят, – так жвакает. А потом – туп-туп-туп… тупы-туки… тупы-туки… – двадцать да двадцать сечек! Молча: нельзя запеть. И Горкин не запретил бы, пригодную какую песню, – любит работу с песнями, – да только нельзя запеть, “духу не выдержать”. Денис – сильный, и он не может. Глупая Маша шутит: “спой ты хоть про капусту, в кармане, мол, пусто!..” А Денис ей: “а ты косила?” – “Ну, косила, ложкой в рот носила!” Совсем непонятный разговор. – “А что тебе, косила, тебя не спросила!” – “А вот то, знала бы: что косить – что капусту рубить, – не спеть”. А она все свое: “пьют только под капусту!” Горкин даже остановил: “чисто ты червь капустный, тебя не оберешь”.

 

– Годи, робята…

 

Горкин черпает из корыта, трясет в горсти: мелко, ровно, капустинка-то к капустнике. Опять начинают сечку, хряпают звонко кочерыжки. Горкин мне выбирает самые кончики от хряпки: надавишь зубом – так и отскочит звонко, как сахарок. Приятно смотреть, как хряпают. У молодых, у Маши, у Дениса – зубы белые-белые, как кочерыжки, и будто прикусывают сахар, будто и зубы у них из кочерыжки. Редиской пахнет. Швыряются кочерыжками – объелись. Веселая – капуста эта! Ссыпают в кадки, перестилают солью. Горкин молитву шепчет… – про “жертву радования”?..

 

В канун Покрова, после обеда, – самая большая радость, третья: мочат антоновку.

 

Погода разгулялась, большое солнце. В столовую, на паркет, молодцы-плотники, в родовых рубахах, чистые, русые, ясноглазые, пахнущие березой банной, втаскивают огромный рогожный тюк с выпирающей из него соломой, и сразу слышно, как сладко запахло яблоком. Ляжешь на тюк – и дышишь: яблочными садами пахнет, деревней, волей. Не дождешься, когда распорют. Порется туго, глухо, – и вот, пучится из тюка солома, кругло в ней что-то золотится… – и катится по паркету яблоко, большое, золотое, цвета подсолнечного масла… пахнет как будто маслом, будто и апельсином пахнет, и маслится. Тычешься головой в солому, запустишь руки, и возятся под руками яблоки. И все запускают руки, все хотят выбрать крупное самое – “царя”. Вся комната в соломе; под стульями, под диваном, под буфетом, – везде закатились яблоки.

 

И кажется, что они живые, смотрят и улыбаются. Комната совсем другая, яблочная. Вытираем каждое яблоко холстинным полотенцем, оглядываем, поминки нет ли, родимые ямки-завитушки заливаем топленым воском. Тут же стоят кадушки, свежие-белые, из липки. Овсяная солома пареная, душистая, укладывается на дно кадушки, на нее – чтобы бочками не касались – кладутся золотистые антоновки, и опять, по рядку, солома, и опять яблоки… – и заливается теплой водой на солоде.

 

На “яблоках” все домашние: даже и отец радуется с нами, и матушка, на креслах… – ей запрещают нагибаться: она ходит тихо и тяжело, “вынашивает”, и ее все остерегают, даже Маша: “вам, барыня, нельзя, я вам достану яблочко”. Кругом кресел, все мы ее обсели: и Сонечка, и Маня, и брат Коля, и старая кривая Васса, которая живет в темненькой и не отличит яблока от соломы, и Горкин с Марьюшкой. Маша все ужасается на яблоки и вскрикивает, как будто испугалась: “да барыня… ка-кое!..” Сонечка дает ей большое яблоко и говорит: “А ну, откуси, Маша… очень ты хорошо, послушаем”.

 

Маша на яблоко смеется, закусывает крепко-звонко белыми-белыми зубами, сочными, как миндаль, и так это хорошо выходит – хру-хру… хру-хру, чмокается во рту, и видно, как сок по губам сочится. И все начинаем хрупать, но Маша хрупает лучше всех. Я сую ей украдкой яблоко, самое-самое большое, ищу карман. Она перехватывает мою руку и щурит глаз, хитро-умильно щурит. Так мне нравится на нее смотреть, что я сую ей украдкой другое яблоко. А на всех нас, на яблоки, на солому, на этот “сад”, вытянув головку, засматривает из клетки затихший чего-то соловей, – может быть, хочет яблочка. И на всю эту радость нашу взирает за голубой лампадкой старинная икона Владычицы Казанской едва различимым Ликом.

 

Плотники поднимают отяжелевшие кадушки, выносят бережно. Убирают солому, подметают. Многие дни будут ходить по дому яблочные духи. И с какой же радостью я найду закатившееся под шкаф, ставшее духовитее и слаже антоновское “счастье”!..

 

Вот и Покров пришел, праздник Владычицы Пречистой, – во всю землю Ее Покров. И теперь ничего не страшно. Все у нас запасено, зима идет, а мы ухитимся потеплей, а над нами Владычица, – там, высоко, за звездами.

 

Я просыпаюсь рано, – какой-то шум?.. Будто загромыхали ванной? Маша просовывает в дверь голову, неубранную, в косах. Подбегает к моей постельке, тычется головой в подушку, кусает меня за щечку и говорит, в улыбке:

 

– Ду-сик… глазастенький, разунь глазки… маменька Катюшу подарила, нонче ночью! Вчерась яблочко кушала, а вот и Катюша-нам!..

 

Щекочет у моего носа кончиком косы, и весело так смеется, и все называет – “ду-сик”. Отмахивает розовую занавеску, – и вот солнце! Праздничное, Покров.

 

В столовой накрыто парадно к чаю. Отец – парадный, надушенный, разламывает горячий калач над чаем, намазывает икрой, весело смотрит на меня.

 

– Маленькая Катюша… – говорит он особенно, прищурясь, и показывает головой на спальню. – Теперь, мальчонка, у нас пяток! Рад сестренке?..

 

Я бросаюсь к нему, охватываю его руками и слышу, как пахнет икрой чудесно, и калачом, и самоварным паром, и бульканьем, и любимыми, милыми духами, – флердоранжем.

 

– Вот тебе от Катюши нашей… розовая обновочка!.. И только теперь я вижу – новые розовые чашки, розовый чайник с золотым носиком, розовую полоскательную чашку, розовую, в цветочках, сахарницу… – и все в цветочках, в бело-зеленых флердоранжах! Все такое чудеснорозово, “катюшино”… совсем другое, что было раньше. Чашеки не простые, – совсем другие: уже и уже кверху, “чтобы не расплескалось”, – весело говорит папашенька: “так и зови – “катюшки”.

 

И вдруг, слышу, за дверью спальни, – такое незнакомое, смешное… – “уа-а… у-а-а……”.

 

– Новый-то соловей… а? Не покупной соловей, а свой! – весело говорит отец. – А самое главное… мамашенька здорова. Будешь молиться – Катюшеньку прибавляй, сестренку.

 

И намазывает мне икрой калачик.

 

Большое солнце, распелись канарейки, и в этом трескучем ливне я различаю новую теперь, нашу, песенку – “у-а-а… у-а-а-а…”. Какой у нас свет, какая у нас радость!.. Под самый Покров Владычицы.

 

Разъехались плотники по домам, в деревню, зиму перебывать. И у них запасено на зиму. Ухитятся потепле, избы закутают соломой, – и над ними Покров Ее, и теперь ничего не страшно. И Василь-Василич отмаялся, укатил в деревню, на недельку: нельзя, Покров. Горя с народом принял: каждого тоже рассчитать, все гривеннички помнить, что забрали за полгода работы, никого чтобы не обидеть, не утеснить: ни отец этого не любит, ни Горкин. Намаялся-таки, сердешный, целую неделю с утра до ночи сидел в мастерской за столиком, ерошил свои вихры, постреливал косым глазом и бранился: “а, такие… спутали вы меня!..” Народу до двухсот душ, а у него только каракульки на книжке, кружочки, елочки, хвостики… – как уж разбирается – не понять. Всем вот давал вперед, а теперь и сам тот не разберет! Горкин морщится, Василь-Василич все – тот да тот. Ну, теперь всем развяза: пришел Покров.

 

И земле ухититься тоже надо: мороз ударит. Благослови ее. Господи, отдохнуть, лютую зиму перебыть. Покров и над нею будет.

 

А у Горкина новая шуба будет: “земной покров”. Отец подарил ему старую свою, хорьковую, а себе заведет новинку, “катюшкину”. Скорняк уже перебрал, подпустил парочку хоря, и теперь заправская будет шуба, – прямо купец с Рядов. И мне тоже “земной покров”: перетряхнули мой армячок бараний, подправили зайчиком в рукава, – катай с горки с утра до вечера, морозу не добраться. И – очень порадовался Горкин: с канителью развяза наступила. Дениса не узнаешь: таким-то щеголем ходит, в запашной шубе, совсем молодчик, – вчера показывал. Сватанье-огрызанье кончилось: сосватались, слава Богу, с Машей, свадьба на Красной Горке, нельзя раньше, – приданое готовить надо, и по дому много дела, теперь Катюшка, а мамашенька привыкла к Маше, просила побыть до Пасхи.

 

– Дениса старшим приказчиком берет папашенька, Василичу правая рука. Вот и Маша покроется… как хорошо-то, косатик, а?..

 

Да, хорошо… Покров. Там, высоко, за звездами. Видно в ночном окне, как мерцают они сияньем, за голыми прутьями тополей. Всегда такие. Горкин говорит, что такие и будут, во все века. И ничего не страшно.

 

Я смотрю на лампадку, за лампадку… в окно, на звезды, за звездами. Если бы все увидеть, как кто-то видел, в старинном граде!.. Стараюсь вспомнить, как Горкин учил меня вытвердить молитву, новую. Покрову… длинную, трудную молитву. Нет, не помню… только короткое словечко помню – “О, великое заступление печальным… еси…”.

Рубрики:

Мы к Богу взор свой обратили.
По-христиански жить решили.
Детишек в храмы повели,
Чтоб благодать там обрели.
Решили грамоте учить:
Без Православия как быть?
На радость новость разнеслась —
При храме школа создалась!

Сначала мало было нас —
Всего один учебный класс.
Пока детишки в нем трудились,
Родители между собой сдружились.
И младших в школу привели.
Как быстро все они росли!
Пытались старшим подражать:
Побольше доброго узнать.

Мы в школе очень дружно жили.
На кухне пили чай, шутили.
Все праздники справляли вместе.
Общались безо всякой лести.
Детей все больше приходило.
И в старом зданье тесно было.
Чтобы доступной школа стала,
Священник покорпел немало!

И вот его благим стараньем
Для школы выстроилось зданье:
Побольше классов, зал со сценой,
Столовой необыкновенной.
Как дом родной, нам школа стала.
Забот для всех у нас хватало:
Концерты, сказки, представленья….
Все подвязались без смущенья.

В поездках много познавали,
Почти паломниками стали.
Родителям нашлись занятья:
Кто пел, кто шил для сказок платья.
Занятий больше появилось,
Детей все больше здесь училось.
А летом вместе отдыхали.
Мы отдых лагерем назвали.

А в музыкальном отделенье:
Игра на фортепьяно, пенье,
Сольфеджио, и хор поет,
Экзамены два раза в год.
Ирина учит терпеливо,
Со всеми улыбаясь мило.
Английский Аллочка ведет,
Елена рисовать зовет.

Еще есть бисероплетенье,
Хореографии ученье,
Кулинарию проходили.
Чему здесь только не учили!!!
Мы даже клиросом попели.
Нас обучала в трудном деле
Галина, Божия раба.
(Чуть не свели ее с ума!)

Все дружно школу убирали.
Детей к порядку приучали.
Илона наша заводная
Трудилась, рук не покладая.
«Для творчества пределов нет! —
Всегда готов ее ответ. —
Кто любит спорт, кто рисовать,
А я с детьми люблю играть!»

Георгий, батюшка наш славный,
Во всем наставник самый главный.
Ко всем терпимый, добрый он.
Мы шлем ему земной поклон!
Дай Бог Вам процветать и дальше!
Учить детей расти без фальши.
Здоровья, помощи с небес!
Ведь для людей Христос Воскрес!!!

×

… Это было давно. Как-то, на детской площадке в поселке Кузнечики, я услышала от мамочек о хорошей подготовке к школе в группе раннего развития детей. Мне очень захотелось определить сына в эту группу, и мы с мужем встретились с Илоной Станиславовной и стали просить её взять нас. Она предупредила, что будет продолжать работу уже в Воскресной школе при храме Успения Пресвятой Богородицы в Щапово. «Куда Вы, туда и мы» — был наш ответ.

 

Надо сказать, что тогда семья наша была далека от веры. Освятить яйца и куличи на Пасху — вот и все походы в Церковь. Но начались новые времена. На занятиях в Воскресной школе всё было внове. Мы записывали слова молитвы в блокнот и учили с сынишкой вместе. А как непросто было выстоять в храме «целых» 40 минут до причастия! Ведь мы приходили даже не к началу службы.

 

Вспоминается здание старой Воскресной школы. Как мы помещались там, как умудрялись проводить праздники в маленькой комнатке- классе! Но всё было с такой любовью, такой искренностью, что хотелось приходить туда снова и снова.

 

Со всеми мамами мы до сих пор в отличных отношениях, поддерживаем друг друга, советуемся по многим вопросам. А наш педагог — Илона Станиславовна — это солнышко Воскресной школы. Она учила и учит наших детей добру, пониманию, взаимовыручке, любви. И на все наши, взрослые, вопросы она отвечает, находит подход ко всем.

 

Репетиции наших праздников — это отдельный творческий процесс. Ведь подготовить сценарий праздника, обдумать все тонкости — это лишь часть огромного айсберга, вся сложность скрыта от глаз зрителей: собрать всех участников, промотивировать взрослых участвовать в спектакле, сделать костюмы, придумать весёлые игры, потешки и так далее. И при этом — чтобы детки не устали, чтобы было здорово…

 

Так, постепенно, вместе со старшим сыном, мы приходили в храм. Когда ему исполнилось семь лет — готовились вместе к исповеди. Сейчас трое моих деток учатся в Воскресной школе, старший уже участвовал в службе — читал и пел с хором. Теперь больше учителей работают с нашими детками. Воскресная школа стала частью нашей жизни.

 

Хочется от всей души поблагодарить отца Георгия за доступность этого обучения всем желающим. И огромный благодарственный поклон Илоне Станиславовне за её поистине титанический труд. Дай им Бог крепкого здоровья и многая благая лета!

 

Ольга Ашихмина

×

Вот уже десятый год, как я хожу в наш Успенский храм… В первый раз я появилась в нем, что называется, за компанию с моей двоюродной сестрой. Тогда, на протяжении всей службы (казалось, она была бесконечной), я, вся измаявшись, думала только о том, когда же она закончится. А выйдя из храма, ничего в себе не почувствовала. Решила, что еще не время, что приду снова, когда по-настоящему потребует моя душа.

 

Прошли года, я стала мамой. Своего первенца мы крестили только в три года. И осмысления того, для чего это нужно, не было – все крестят, вот и мы тоже. Старшему сыну шел четвертый год , когда у нас родилась дочь. По Божьему провидению, а по другому я не могу это объяснить, я узнала от новой знакомой о Воскресной школе при нашем храме Успения Пресвятой Богородицы. Подумала, что это очень кстати. Ребенок подготовится к школе, ведь у меня совершенно не стало на него времени — дочка была очень капризная, приходилось все время быть с ней. А сын тем временем гулял во дворе со старшими друзьями и, как следствие, начал ругаться матом…

 

Помню, пришла поинтересоваться, как можно записаться в школу. На территории храма никого не было. И вот выходит матушка Мария (ныне покойная — Царствие ей Небесное!), такая спокойная, добродушная и говорит: «Ты приходи в конце лета, Илона Станиславовна возьмет ребенка, обязательно возьмет, она всех берет».

 

С сентября 2006 года у меня началась новая жизнь. Так незаметно, как-то естественно я со своими детьми начала посещать храм. Сначала причащала только детей. Так было заведено, в двунадесятые праздники дети из Воскресной школы шли на причастие. А потом стала причащаться и сама. Это совершенно другое состояние души. Прекрасно, когда ты чувствуешь потребность и когда у тебя есть возможность прийти в храм!

 

Со временем Воскресная школа стала нашим вторым домом, а все мы друг для друга стали одной большой семьей. Очень важно понимать, что в любой, даже самой сложной жизненной ситуации есть на кого положиться. А еще я открыла в себе актерские способности. Ведь в школе мы готовим спектакли для детей. Когда ты устала от бесконечных житейских забот, приходишь на репетицию, видишь там своих, уже таких близких, людей, то отвлекаешься, приходишь в норму и ощущаешь, что всё в порядке. А на празднике после спектакля — радостные лица детей и добрейшее, счастливое лицо нашего батюшки Георгия.

 

Сейчас у меня четверо детей, я живу в другом месте, хожу в другой храм, но при всякой возможности еду с детьми в Щапово, в храм Успения Пресвятой Богородицы, ставший для меня началом новой , духовной, светлой жизни, моим спасением и душевной радостью.

 

От всей души желаю нашему приходу и отцу Георгию, нашему доброму и терпеливому наставнику, многая и благая лета.

 

Светлана Канина

×

… Ровно десять лет назад в Кленовском Доме культуры был объявлен набор детей для подготовки их к школе. Одним из инициаторов была педагог из Щапово — Илона Станиславовна Симакова. Группа, к сожалению, не набралась, но я твердо решила, что буду возить своего пятилетнего сына Мишу на занятия в Щаповский ДК.

 

На первом родительском собрании Илона Станиславовна сообщила, что занятия с детьми будут проходить на базе Воскресной школы при Успенском храме, где, наряду с основными предметами, она будет знакомить наших малышей с Законом Божьим и основами православной веры. Насколько я помню, родителей это не смутило, а меня так даже и обрадовало. Сама я в то время была не то что невоцерковленным человеком, а, мягко говоря, «полная темнота». Вот и подумала, что хоть кто-то расскажет и познакомит моего ребенка с «этой наукой».

 

Скажу сразу: мой сын просто влюбился в Илону Станиславовну. Он говорил, что она, как мама, – добрая и внимательная. Всегда с нетерпением ждал дня занятий и с радостью собирался в дорогу. В те времена у нас был малюсенький класс в одноэтажном здании при храме. Но что удивительно: в нем умудрялись проводить и занятия, и репетиции, и спектакли! Сейчас, спустя столько лет, я, просматривая старые фотографии, не перестаю удивляться: как это было возможно?..

 

В Воскресной школе мы жили одной большой и дружной семьей, все родители были вовлечены в эту жизнь: кто-то готовил еду, кто-то шил костюмы, кто-то убирался и мыл посуду, кто-то ксерокопировал учебные материалы, кто-то договаривался о паломнических поездках. А самое главное — мы все были, что называется, «в духе Божьем» — всё делалось с молитвой и словом Господа. Мы все понимали, что наше спасение среди всепоглощающего мира – только здесь, при храме.

 

Потихоньку воцерковлялась и я. Как маленький ребенок, «училась ходить». Я почувствовала, в буквальном смысле слова, информационный голод, который нужно было срочно утолять. Стала читать православную литературу. Господь посылал мне верующих людей, которые могли ответить на мои вопросы, я слушала лекции, посещала святые места. Если раньше слово «батюшка» ассоциировалось у меня со сказкой «Аленький цветочек», то теперь я старалась брать благословение у батюшки на начинание любого важного дела. Я приобретала не только знания. Полностью менялась моя жизнь. Воистину, Господь из камней себе детей делает…

 

Мальчик мой подрастал, делился тем, что узнавал в школе, пересказывал интересные истории Ветхого и Нового заветов. Я училась вместе с ним. Незаметно пролетели два года, встал вопрос – куда пойти учиться. Написали заявление в Подольский лицей № 26, ждали приглашения на тестирование. Одновременно я поинтересовалась у Илоны Станиславовны, не знает ли она хорошую, «сильную» школу. Она ответила, что такая школа есть в Плёсково, плюс ко всему она православная. Однако поступить туда очень сложно — серьезный конкурсный отбор среди детей, беседа с родителями.

 

Для нашей двуязычной семьи, где папа – мусульманин, это будет очень непросто. Батюшка благословил нас, ведь для Бога ничего невозможного нет, и мы решили попробовать поступить и туда. Не хочу быть многословной, скажу только, что уже после первого тура педагоги мне сказали, что у мальчика хорошая подготовка. В итоге – он поступили и в Плёсково, и хорошо сдал тестирование в Подольский лицей. Выбирать мы, конечно же, не стали и с великой радостью приняли подарок от Господа.

 

Хочу сказать еще об одном. До прихода в Воскресную школу (считаю, что я тоже, как и мой сын, именно пришла туда) я была убежденной сторонницей одного ребенка в семье, которому надо дать достойное образование и воспитание. В общем, голова была забита стандартными эгоистичными мыслями человека, воспитанного пионерией и комсомолом, — и это несмотря на то, что сама я росла в многодетной семье.

 

Только здесь, в Воскресной школе, я увидела воочию радость многодетных семей, поняла истинную ценность семьи и предназначение матери. В 2008 году в возрасте 33-х лет у меня родился второй сын. Ровно через год у Илоны Станиславовны родилась третья дочка. Наши дети родились в один день – 20 мая.

 

Миша, старший, посещал теперь Воскресную школу не два раза в день, как дошкольник, а по субботам, всё в том же маленьком классе старого здания. И только в 2009 году, с помощью Божьей, было восстановлено новое двухэтажное здание: от простора и красоты захватывало дух! Наша большая семья увеличивалась с каждым годом, теперь деткам было не тесно. Младшего сына, Матвея, я стала привозить в школу с трех лет. Он шел той же дорогой, что и старший. Те родители, чьи первенцы учились в Воскресной школе, теперь тоже привозили и вторых, и третьих детей. И вот пришло время выпускного дошкольного отделения, впереди – поступление в общеобразовательную школу. Пытаемся, с благословения батюшки, снова в Плёсково. Не так легко, как в случае с Мишей, но – поступили! Дивны дела, Твои, Господи, и большая и искренняя благодарность моему мужу. Христианином он, к сожалению, не стал, но все 22 года совместной жизни он мой единомышленник, замечательный муж и отец.

 

Минуло уже десять лет, а мы с другими родителями до сих пор вспоминаем, как всё у нас тогда начиналось, какими были мы, наши дети… Когда мы собираемся вместе, то и дело звучат фразы: «а помнишь, как мы смотрели спектакль, стоя в дверях?..», «а помнишь, какая у нас была маленькая и уютная трапезная?..», «а помнишь, как мой на уроке сказал, что побежденный бес превращается в грязную вонючую лужу?..», «а помнишь, как приезжала съемочная группа с телевидения и снимала фильм о мерной иконе с участием наших детей?..». Таких бесконечных «а помнишь» нам хватит на всю жизнь, потому что как раз они стали тем мощным фундаментом, на котором происходило наше воцерковление.

 

Моя жизнь разделилась на две половины: до прихода в Щапово и после. Сейчас я, волею Божьей, учу детишек основам православной веры в Кленовской Воскресной школе и посещаю занятия народного хора при храме, иногда батюшка благословляет нас петь на литургии и вечерней службе. Вне храма, без молитвы я своей жизни не представляю и бесконечно хвалю и славлю Господа за то, что он десять лет назад открыл мне и моей семье дорогу к спасению, отправной точкой в которой стали Щаповская Воскресная школа и замечательный, отзывчивый и искренний человек – Илона Станиславовна.

 

Марина Холмуродова, Кленово

×